Когда политик Павел Северинец попал за решетку, был июнь 2020 года. На свободу он вышел только несколько недель назад, 13 декабря, в результате соглашения официальных властей с американцами. Но большую часть освобожденных неожиданно вывезли не в страны ЕС, как это было раньше, а в Украину. Путь из Чернигова в Вильнюс, где Павел наконец встретился с женой и сыном, занял неделю. На разговор с «Зеркалом» Северинец согласился сразу после Нового года. Во время встречи он много улыбается, словно не было тех пяти лет мучений. Даже заказывает чай по-литовски — уже начал учить язык страны, где планирует пока остаться. В большом интервью экс-политзаключенный и политик рассказал, как прошли пять лет за решеткой, что планирует делать дальше и остается ли у него надежда на светлое будущее для Беларуси.
Павел Северинец — беларусский политик, один из основателей молодежной политической организации «Молодой фронт», позже — заместитель председателя Партии БНФ, сооснователь партии «Беларусская христианская демократия».
В нулевые и десятые годы дважды получал наказание в виде ограничения свободы, а с 7 июня 2020 года оказался за решеткой — ему присудили семь лет колонии. Освобожден и выслан из страны 13 декабря 2025-го.
У Павла есть жена Ольга и сын Франтишек.
«Выход был как рождение заново»
— Как вы себя ощущаете эти несколько недель на свободе после такого большого срока заключения?
— Выход был как просто рождение заново. Вокруг какой-то незнакомый мир, больно, непонятно.
Нас сутки везли с мешком на голове. Меня — из Гродно (перед освобождением Павел находился в тюрьме № 1 в этом городе. — Прим. ред.), через всю Беларусь. Сначала даже подумал, что везут в Россию, потому что через мешок было видно солнце — значит, едем на восток.
А потом видим — Украина. Проехали по Чернигову, посмотрели разрушенные здания, ночью слушали воздушную тревогу, спускались в бомбоубежище каждую ночь. «Шахеды» летали, один сбили в трехстах метрах от отеля. Чувствуешь, что люди живут в состоянии войны. Такое только в кино видел.
Поэтому да, вместе с воздухом свободы — новый, болезненный мир.
На мой взгляд, люди очень сильно выросли за эти пять с половиной лет, которые я не видел в Беларуси на воле. Например, в плане солидарности: мы приехали, а тут десятки организаций, инициатив и сотни людей, готовых помочь. Такого уровня солидарности не припомню. Абсолютное большинство беларусов знает, что мы — народ, который должен беречь язык и культуру, который должен беречь свою землю — то, что дано Богом.
Одновременно ощущение разделенности. Мы здесь, нас же вывезли — фактически экспорт людей [как товара] в Евросоюз. А в Беларуси отдельный мир. Люди чистят браузеры после каждого захода в интернет за новостями. Ожидают, что к ним придут сегодня, или завтра, или послезавтра. В концентрированном виде это ощущается и в тюрьме. Там в любой момент может «прилететь», можешь оказаться в ШИЗО, отправиться на этап, абсолютно неожиданно.
Думаю, Бог вот так готовил, формировал, воспитывал [нас] для новой ситуации, для того, что будет после. Мир меняется очень быстро и становится все более жестоким. И в свое время, если даст Бог, мы дождемся и пройдемся по свободной Беларуси, свободно дыша, обнимемся с родными и близкими. Но пока нужно подготовиться, ждать, созреть для этого момента.
— Если вернуться к вам — как вы сейчас, как здоровье?
— Здоровье, слава Богу, [нормальное]. Ощущение адекватное, трезвое. Уверен, что я на том месте, где нужен Богу. Нужно сделать то, что необходимо. Это всегда состояние определенной готовности, состояние собранности.
Очень круто, что рядом родные. Очень круто, что рядом моя Олечка, Франтишек. Так что все хорошо.
— Ваша жена и сын приехали в Вильнюс 27 декабря. Какой была встреча? Как вы увидели Ольгу через пять лет?
— Я ее уже видел по видеосвязи, поэтому я представлял, какая она. Она похорошела.
Вместе с Франтишком они вышли на автовокзале. Мне друзья сообщили, что автобус уже там, а я не ориентируюсь: где? Бегаю с цветами по перрону. «Паша, мы тут!» И я вижу, бежит ко мне Франтишек, просто молча обнял, прижался ко мне. И тут подходит Олечка. Я ей протягиваю цветы, мы обнимаемся. И после этого сразу поехали на съемки новогоднего поздравления, где провели пять часов (речь о поздравлении с Новым годом от команды Светланы Тихановской, в котором участвовал Павел. — Прим. ред.).
— То есть Франтишек вас узнал?
— Конечно, мы хорошо дружим. Сейчас ходили лепить снежные крепости и снеговиков, играем в футбол. Мальчик говорит по-беларусски, верующий, молится, живой, очень любознательный, эрудированный. Иногда в гаджетах разбирается лучше, чем я, хотя ему семь с половиной, а мне уже 49.
— Как ощущается то, что, когда вас задержали, ему было два, а теперь уже семь с половиной?
— Это воспринимается адекватно. Потому что по письмам я примерно [понимал] все эти вещи. Например, когда он только пошел в школу, мы очень сильно молились, я присылал ему специальные письма: стихи, разные изречения, чтобы он учился читать, писать. Мы прошли этот период вместе, можно сказать. Вместе с ним развивались.
— А как вы встретили первый Новый год с семьей за столько времени?
— Очень здорово — несравнимо [с тем, как было за решеткой]. Сейчас мы [живем] в комнатке в шелтере, там очень уютно. Моя Олечка сразу ловко и шустро навела там уют. У нее даже из-за этого есть прозвище Белочка.
На Новый год мы включили «Белсат». Олечка говорит: «Слава Богу, теперь не нужно чистить браузер. Можно спокойно смотреть то, что хочешь». Посмотрели поздравления, и оказалось, что [есть же] час разницы: Новый год сначала наступает в Беларуси, а потом у нас в Вильнюсе. Мы отметили по беларусскому времени. А в 12 по литовскому мы засыпали под салюты.
А назавтра, 1 января, — в костел. Хорошая служба, чудесные люди, чудесный священник. Также среди своих — беларусскоязычное богослужение.
«То, что людей освобождают, — хорошо. Плохо то, что одновременно сотни людей сажают»
— Вас внезапно освободили 13 декабря вместе с более чем сотней политзаключенных. Вы вообще понимали, что происходит?
— Догадка была, потому что об этом писала «Советская Белоруссия» (газета Администрации Лукашенко «СБ. Беларусь сегодня». — Прим. ред.). Но на тот момент, когда нас повезли, я не понял куда. Потому что географию Беларуси я знаю нормально — понимаю, что от Гродно граница [с Польшей] в 10−15 километрах. Даже если везут на другой переход, это несколько часов езды. А тут — целый день.
— Вы, наверное, знаете, что эти освобождения происходят в результате переговоров представителей администрации США с властями Беларуси. Как вы относитесь к тому, что люди выходят через снятие санкций?
— То, что людей освобождают, — это хорошо. Плохо, что одновременно сотни людей сажают. Что мы до этого времени точно не знаем, сколько реально политзаключенных в Беларуси. Возможно, их намного больше, чем мы думаем, потому что режим держит уровень страха через то, что набирает новых и новых политзаключенных.
Хорошо, что Беларусь начинают учитывать в мировой политике. Ведь чтобы переговоры между великими державами, которые выходят в публичную сферу, касались Беларуси и беларусов, — это редкие случаи. Тут нам нужно звучать.
Лукашенко себя ищет в этом. И как политическое существо он время от времени находит ходы, которые помогают ему остаться и выжить. Мы со своей стороны, свободные беларусы, должны быть в этом плане способными увидеть себя в этом изменчивом мире и остаться. А для этого нужно быть едиными.
— Но есть мнения, что, раз начались такие контакты властей с США, то ситуация может просто вернуться к тому, что было до 2020 года. Получается, что все усилия политически активных беларусов будут напрасными. У вас нет таких опасений?
— Ни в коем случае. Это не было зря уже хотя бы по той причине, что целое поколение беларусов вдохнуло воздух свободы, увидело, на что мы способны как народ. Мы получили ценности сознания, веры, культуры в национальном масштабе. Это историческое событие — то, что определит судьбу будущих поколений.
Как человек, исследующий историю, скажу, что это очень круто и немногим поколениям выпадает на протяжении жизни. Десятки стран смотрели на Беларусь в 2020 году и даже смотрят сейчас и видят: вот это история. Это история борьбы, обретения своего, создания новой страны, нового государства. Это история романтичная до невозможности, это круто. И многие завидуют, потому что у других гораздо более грустные истории.
— А наша история для вас не грустная? Хотя бы то, что сейчас сотни тысяч людей в эмиграции?
— То, что сейчас мы в эмиграции, — это временно. Временно были в тюрьме. Что ж, Бог дал так. Многие поколения беларусов, многие знаменитые беларусы были в эмиграции.
Одна из сильнейших исторических задач беларусов — это миссионерство по всему миру. Наши светлые люди поднимали другие народы, целые народы. [Адам] Мицкевич — поэт номер один в Польше. [Писатель Федор] Достоевский — никто глубже него не понял русскую душу, а это беларус по происхождению. [Географ Игнат] Домейко — герой Чили. Беларусские евреи создали Израиль. Беларусские евреи внесли вклад в Голливуд. Беларусы запустили человечество в космос (Борис Кит сделал возможной миссию НАСА по посадке на Луну. — Прим. ред.).
У нас крутая история, у нас суперские звездные глубины над головой. И нам нужно ценить это. Разумеется, я уже говорил, что беларусы немножко сетуют на жизнь — иногда бывает, может, и ноют — но это не плохая привычка, которая ведет нас выше.
«Сотрудники колонии побаивались слишком грубо себя вести»
— Если возвращаться в 2020 год, обсуждали ли вы с Ольгой, что вас могут задержать?
— Конечно. Правда, у нас было впечатление, что Лукашенко на то время выступал против России, хотел сохранить свою власть, был против интеграции. Скорее всего, рассуждали мы, дело обойдется несколькими месяцами тюрьмы. После все вернется на круги своя.
Оказывается, нет. Лукашенко понял, что нужно закручивать гайки настолько, насколько они еще никогда не были закручены. Мы не могли знать, что будет так.
Предчувствовать, может, могли. У Олечки сильная интуиция, Бог ей приоткрывал какие-то моменты. Но даже исходя из этого, даже зная, что все может быть тяжелее, чем мы думаем, она выстояла, молодец. Я очень ею горжусь.
— В июле 2020-го, когда вы были на Окрестина, вашим близким сообщили, что вас освободят — Ольга пришла встречать с цветами, но так и не дождалась. Видели ли вы знаменитое фото «Нашай Нівы» с ней у ИВС? Какие впечатления оно вызвало?
— Я видел это фото. Это очень трогает.
Они (силовики. — Прим. ред.) могли играть на чувствах — и играют до сих пор. Система там работает отлаженно. Но в этих испытаниях проявляется самое лучшее, что есть у человека внутри. Я знаю, что большинство беларусов эти испытания достойно прошли. Семьи прошли, жены, дети, мамы. И это закалка — то, что делает нас сильнее.
— Ваш срок, семь лет, был самым долгим и суровым из всех (в 2005 и 2011 осуждали на «химию»). Как отреагировали, когда услышали такой приговор?
— Опыт [за решеткой] у меня уже был, потому что я по нескольку месяцев отсидел и на Володарке, и в «американке» (СИЗО КГБ. — Прим. ред.), порядка полутора лет на «сутках», а это условия, подобные тюремным. Поэтому сначала было впечатление, что режим рухнет быстрее, чем закончится этот срок.
Но я знал, что Бог для меня подготовил это испытание. И это не просто так, это ценно. Я благодарю Бога за каждый день, проведенный там. Не хотелось бы и не хочется в тюрьму. Но понимаешь: не было раньше времени писать стихи — есть, не было времени рисовать рисунки для сына — тоже есть. Не было времени писать книги, осмыслить глобальные вещи в отношении Беларуси — есть такое время.
— Но эти пять лет вы не провели с семьей: с женой, с сыном.
— С женой и сыном мы переписывались. В определенное время в Шклове (в колонии № 17. — Прим. ред.) была возможность делать звонки, раз в неделю мы могли созваниваться. В Гродно уже не было ни звонков, ни свиданий, только письма оставались. Но я всегда чувствовал: мальчик растет, время от времени Олечка присылала его снимки. И связь с самой женой по письмам была.
Иногда Бог испытывает и даже усиливает любовь. Мы несколько лет побыли на расстоянии и теперь знаем, чего стоим. Я знаю, что моя женушка — просто молодец, она такая нежная, но сильная. Она прошла отлично эти пять с половиной лет, выстояла, не пошатнувшись. Теперь я знаю, что могу на нее рассчитывать до конца жизни. Я думаю, и Оля посмотрела, как я держусь в тяжелых условиях.
Нужно воспринимать то, что выпадает на нашу долю, понимая, что Бог обращает зло во благо. Бог любит действовать так: он не уничтожает зло, он не отводит его от нас, а допускает, чтобы это зло произошло в нашей жизни, и все-таки обращает его во благо. И только таким образом мы можем развиваться.
— То есть все, что вы видели в заключении, а потом в Украине, не повлияло на вашу веру?
— Это только усиливает веру. Чем сильнее сгущается тьма, тем яснее светит свет. И свет светит во тьме. По-другому его не заметно. Если сейчас мы при свете солнца зажжем свечу — ничего не увидим. А во тьме она будет светить на километр.
— Если говорить о вашем пребывании в колонии, каким было отношение администрации к вам?
— Моя история, с одной стороны, не сильно отличается от других, так как пришлось и месяцами сидеть и в ШИЗО, и в ПКТ, и в одиночке около года, и много раз попадать под лишение свиданий, звонков, переписки.
Но с другой стороны, поскольку я медиаперсона, был адвокат, они старались подходить с осторожностью. Это имело плюсы и минусы. С одной стороны — внимание, не мог безнаказанно сказать ни одного слова, об этом сразу докладывалось. Но с другой, они [сотрудники колонии] побаивались слишком грубо себя вести.
Конечно, доводилось отведать и того, и сего. Даже я, человек с опытом (до этого около шести лет отсидел), увидел много нового, чего не видел.
— Например?
— Например, так называемые холодильники, ШИЗО в Шклове. Когда зимой тебя закрывают в камере на пять человек, ее невозможно обогреть собственным теплом. Там стоит холод, а ты одет очень легко. Должен дрожать и заниматься какими-то упражнениями целый день. А ночью это просто мука, почти невозможно спать. Либо нужно отжиматься и отключаться хотя бы на 15 минут — но потом ты снова просыпаешься, потому что дикий холод.
На четвертые-пятые сутки ты начинаешь видеть «мультики», как говорят, — галлюцинации. Я стою и вижу: кипит вода на столе. Пузырьки поднимаются и лопаются, как будто тут кипяток. Протягиваю руку — нет, рука не чувствует. Но видимость абсолютная. В углу камеры «идет дождь», капельки разлетаются, как будто обвалился кусок крыши. И это, конечно, так сильно впечатляет, ты понимаешь, что еще несколько дней — и можно поехать крышей. Это серьезное испытание, но с Божьей помощью довелось пройти.
В окрестинских карцерах было другое дело, там отключили воду летом. Мне довелось там провести два с половиной месяца без воды — ни в туалете, ни в умывальнике ее не было. Нормальные смены [охранников] приносили бутылочку с водой — за день нужно все свои нужды с ее помощью справить. Научился. Человек привыкает ко всему.
В Гродно была такая «3D-система наблюдения» — уже не физическое давление, а психологическое. Ты сидишь в камере, три человека рядом с тобой, и все трое работают на администрацию. Они следят, с каким выражением лица ты смотришь на «Советскую Белоруссию», где портрет Лукашенко. Молюсь [в камере], а потом меня [люди из администрации] начинают переспрашивать по тем вещам, о которых я молился. Считали [сокамерники] по движению губ [и донесли]. Когда я это увидел в тюрьме, понял, что работа идет серьезная, основательная, 24 на 7.
— Было ли дополнительное давление из-за беларусского языка или веры?
— Интересный вопрос. Из-за языка были скорее замечания. Опять же, медиаперсона, поэтому просто сказать: «Говори нормально» — такого не было. Так грубо мне не говорили.
Но могли дать команду постовым в Могилеве, чтобы они цепляли по этой теме постоянно: «Что ты там говоришь, я тебя не понимаю» и так далее. В Шклове спрашивали, когда уже будет «переключение на клавиатуре», когда начнешь разговаривать по-русски.
Я даже доклады делал по-беларусски, принципиально. Когда кто-то из милиции доставал с этим вопросом, я говорил: «Друзья, вы на каком языке поете гимн? „Мы, беларусы — мірныя людзі“. Вы гимн поете по-беларусски. И в правилах внутреннего распорядка написано: по-русски или по-беларусски. Я вам по-беларусски делаю доклад».
В Гродно таких вопросов не было. Там даже некоторые сотрудники администрации переходили на беларусский язык. Это меня удивило.
Что касается веры, тут еще интереснее. В Шклове считали так: раз верующий, значит, должен быть суеверным. Рисовали мне пентаграммы на моей бирке — мол, как он отреагирует? Порвут иконку, хоть не я ее вешал. Демонстративно рвут и говорят: «Церкви вам не хватает [раз в неделю]?» Потому что если поведешься на провокацию, будет вспышка эмоций, после этого можно оформлять в ШИЗО. Я молился: «Господи, прости этих людей, они не понимают, что творят».
— В июле 2023-го вас перевели из колонии № 17 в тюрьму № 1. Это произошло из-за каких-то нарушений?
— На самом деле еще в конце июня [перевели], 25-го, а известно стало в июле. Это все было перед голосованием в феврале 2024 года (так называемый единый день голосования 25 февраля, когда власти имитировали выборы депутатов разных уровней. — Прим. ред.).
[Поэтому дело не в нарушениях с моей стороны.] Вся карательная система заточена на циклы безопасности режима. И даже за полгода до президентских выборов 2025 года — новая волна, новые активные мероприятия со стороны администрации. Могли подсаживать специально обученных людей, вызывать на какие-то реакции. Тогда как раз начали пристально следить за чтением газет.
— Если говорить об условиях, где было сложнее — в колонии или в тюрьме?
— Есть плюсы и минусы. Также разные есть колонии и разные тюрьмы. Но я задавал вопрос: «Для чего [я сейчас тут]? Почему именно так, а не эдак?». И старался делать то, что могу. Например, где-то можно было рисовать рисунки — в Могилеве или в Шклове, — на это отдавать больше времени. В Гродно — больше времени отвечать на письма родным, обдумывать серьезные, основательные вещи, на которые просто не хватает времени на свободе.
Мама присылала мне каждый день письмо. За все время, с учетом тех периодов, когда почта не ходила, 1230 писем мать прислала. Олечка, моя жена, прислала 520 писем. Мне писали исторические сведения о Беларуси, историю христианства. Можно было обдумать сразу несколько книг. К сожалению, все записи забрали на выходе из тюрьмы, в том числе письма мамы, жены и сына. Но в голове все есть. Если Бог даст, в ближайшее время уже первую книжку подготовлю, а затем и другие.
— А о чем будет книжка?
— Первая — стихи и изречения с рисунками. А затем — о беларусских городах и деревнях, их истории. И о беларусском христианском триединстве — это одна из самых важных исторических миссий Беларуси, недооцененная. Книгу о беларусских евреях начал писать также в заключении. Это еще одна тема мирового масштаба.
«Беларусь — не та страна, в которой все легко дается»
— Вас задержали еще до масштабных протестов августа 2020-го. Знали ли вы, находясь в заключении, что они происходили?
— Определенная часть информации была. Дело в том, что на Окрестина, куда я попал за два месяца до протестов, меня держали шесть дней в карцере, а затем выбрасывали на пару дней в обычную камеру. А там есть один или два человека, которые тебя «разрабатывают». Они, чтобы знать мою реакцию, новости рассказывали. О том, что не пропустили большую часть тех, кого могли зарегистрировать в качестве кандидатов, о Светлане Тихановской.
Прошло два с половиной месяца на «сутках», мне предъявили обвинение по уголовному делу. Приходит адвокат и приносит с собой распечатанные листы со снимками сотен тысяч беларусов, которые вышли [протестовать]. Я вдохнул и замер. То, чего мы десятилетиями ждали, — беларусы вышли. Под флагами Христа (речь о бело-красно-белых флагах. — Прим. ред.), все светло от флагов, просто чудо. У людей горят глаза. Я, когда это увидел, понял, что 20 лет, 30 лет работы — это все было не зря.
И это только начало чудесной истории. У Бога так работает: он сначала дает откровение, в свете этого откровения мы показываем, на что способны, закаляемся, готовимся, шлифуемся, и в конце концов мы идем по тому пути, где нас ждет победа.
— Когда вы увидели этот подъем, но потом протесты пошли на спад, было ли разочарование?
— Это абсолютно естественно. Нет такого, чтобы вдруг [счастье] свалилось с неба все и в один момент все стало прекрасно. Тем более Беларусь — не та страна, в которой все легко дается.
Но я очень рад, что тысячи, десятки, сотни тысяч, может, и миллионы беларусов поняли это в 2020 году и понимают сейчас. Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать. А беларусы умеют. Терпеливость — это наша национальная черта, мы ее включаем, когда нужно. Сейчас самое то время, когда нужно работать в сфере языка, в культуре, в сознании.
— Когда вы находились в СИЗО, в колонии, насколько много вы знали о том, что происходит в Беларуси?
— Телевидение было только пару дней на Володарке, в Могилеве также только радио. В Шклове уже был телевизор, там информации было больше. В Гродненской тюрьме снова сначала было радио, потом его отключили, и у нас остался единственный источник — газеты. В конце только «Советская Белоруссия». Тем не менее информация была, я знал, что происходит. Особенно остро это чувствовалось во время войны, когда ты видишь российскую пропаганду.
Также были письма. Первый год приходили тысячи от всех, после остались письма только от родственников. Они сильно цензурировались, но и по ним можно было приблизительно представлять, что происходило. К тому же я знаю, как работает политика, как работают новости, как работает пропаганда, и мог сложить в голове картину.
— Вы сказали о войне в Украине. Как вы о ней узнали?
— Поскольку [накануне] уже ситуация нагнеталась, российские пропагандистские каналы посвящали этому целые часы, люди понимали, что может быть. 23 февраля [2022 года], в так называемый День советской армии, начальник со «свитой» зашел в отряд и очень напряженным голосом сказал, что может быть война. И что каждый гражданин Беларуси должен защитить свою родину. Мы все были в шоке, что осужденным в колонии говорят такие слова. Наверное, все серьезно.
После этого, конечно, через телевидение мы видели, что происходит. Видели, как Россия напала. Тогда сильно разделились заключенные. Большинство этой войны не приняло. Была часть старших, может быть, людей советской закалки, они поддержали Россию. Остальные, средний возраст, молодежь — за Украину, они понимали, что происходит. Но ясно, что если открыто выражать эти мысли — за это можно поплатиться.
Мне довелось пару раз выступить. У нас были лекции, на которых администрация пыталась подать это все с точки зрения российской пропаганды. На что мне довелось сказать: «Слушайте, это война, Россия напала, что тут можно говорить? Гибнут люди, просто убивают людей за то, что они хотят жить свободными и независимыми». За это пришлось расплачиваться. Меня сделали «злостным нарушителем», что сразу ограничивает отоварку (возможность купить продукты в самой колонии. — Прим. ред.) с пяти базовых величин до двух, лишили свидания, запретили переписку со всеми, кроме родственников, и в конце концов отправили в ШИЗО.
— Из нашего разговора видно, что вы уже успели примерно понять, что происходит в мире. Какие у вас сейчас впечатления от всего этого?
— Нам выпало жить в эпоху перемен. С одной стороны это и страдание, и неопределенность, и страх. Но с другой — возможность.
Я смотрю на свет с надеждой, с верой. Считаю, что это возможность, которую Бог нам дает для того, чтобы выбраться в конце концов из того болота, где мы были последние столетия. И беларусы начинают выбираться. Может быть, это незаметно день за днем, но заметно, когда ты пять с половиной лет не был в Беларуси или среди беларусов. Ты выходишь и видишь другой народ, других людей. И это меня вдохновляет. Несмотря на боль и вопреки боли, а может быть, иногда и благодаря боли, которая подтверждает, что мы живы, что мы крепнем.
— Также, как я понимаю, вы уже разобрались, что происходит за границей, в демократических силах. Как вы оцениваете то, что сложилось за эти пять лет, те структуры, которые существуют?
— Оценивают обычно по плодам. И первое, что бросилось в глаза, — это огромная солидарность. А также возможности на международном уровне, которых у беларусов раньше не было. Нас замечают, мы в качестве субъекта, а не просто объекта. Раньше для Беларуси этого либо не было, либо было не всегда. Сейчас это есть.
Безусловно, хотелось бы лучше, хотелось бы круче. Но мы, беларусы, — люди с высокими требованиями, перфекционисты. И это классно, что [многие] не [думают] «пусть оно идет, как идет, нормально». Но эту энергию нужно направлять в мирное русло. Не нужно ее обращать на то, что «вот эти сделали плохо» или «вот эти не могут». Я убежден, что просто нужно с терпением, с уважением друг к другу работать.
— А к Светлане Тихановской как относитесь?
— Очень хорошо. Она пошла за мужа, который сидит в тюрьме. Все это время он был там, также не видел детей. Давление на него было неимоверное. И при этом при всем она стояла. Обычный человек, вырванный из жизни, вдруг показал класс. Это свет, который сиял по всему миру. И продолжает сиять.
Ясно, что сейчас немножко иная ситуация, ясно, что идет война, прошло определенное время и трудности есть. Но это то, что уже в беларусской истории: ее в 2020 году выбрали президентом Беларуси. Впервые за долгое-долгое время у нас есть человек, который выражает в себе ожидания беларусов.
Если вы спросите, все ли правильно делалось за это время, можно ли было сделать лучше, я скажу: наверное, были какие-то и ошибки. Но посмотрите, пожалуйста, с какого уровня Светлана это делала. Нам (опытным политикам. — Прим. ред.) легко говорить, потому что мы этим 20 или 25 лет занимались, знаем. Человек не знал. Поэтому Светлане — большое уважение. Но одновременно я испытываю большое уважение и к Павлу Латушко, и к Зенону Позняку. Он вообще для меня национальный пророк. Чтобы они работали, собрались вместе, вот это было бы супер.
— Вы считаете, что это возможно?
— Будьте реалистами, но требуйте невозможного. Я считаю, что к этому нужно подталкивать, к этому нужно вести. На мой взгляд, не могут люди думать абсолютно одинаково. Но сила беларусов должна быть в том, чтобы все, кто умеют делать разные вещи, координировались между собой. И тогда нас будет не взять никому.
Просто нам нужно понимать, что самые главные наши союзники — это Господь Бог и беларусский народ. Любить, ценить друг друга. Можем поучиться у евреев, которые жили сотни лет рядом с беларусами. Вот они как держатся за свое, они как поднимают свое, как защищают друг друга.
«Нас будут вспоминать как тех, на чьих плечах стоит свободная и независимая Беларусь»
— Давайте еще поговорим о ваших планах. Вы сказали, что хотите издавать книги, но что еще? Есть ли у вас понимание, что будете делать, планируете ли снова заниматься политикой?
— «Заниматься политикой» — это громко сказано. Я постараюсь помогать тем беларусам, которые остались в тюрьме. Тем, кто нуждается здесь, насколько будет хватать возможностей и способностей.
Конечно, со своими друзьями, христианскими демократами (коллеги Павла по партии. — Прим. ред.), молодофронтовцами, которые оказались здесь, мы уже в контакте, виделись, разговаривали. Думаю, что будем делать культуру, язык, двигаться в области веры, христианских сообществ.
Но говорить, что я тот, кто выведет Беларусь… Ни одному человеку не под силу это сделать, это под силу только Богу.
— Вы много говорите о вере, о Боге. Но за последние пять лет мы видели, что происходит в Украине, как под обстрелами гибнут дети, ужасы в Буче — в такой ситуации может быть трудно сохранить веру. Как это получается у вас, когда вы сами прошли через такие ужасы?
— Для человека, который верит в Бога, первые шаги в вере выглядят так: Он дает им сверхъестественные знаки. И у меня таких сверхъестественных знаков целая огромная коллекция. Это свидетельства, как Бог врывается в обычную жизнь и с совпадениями, которые по теории вероятности никогда не могут быть, ведет дальше по жизни. Мне и сейчас непонятны такие вещи.
А если Бог спасает, дает огромные милости, как мы можем на него сетовать? То, что мы живем уже сейчас, — это огромный дар, милость Божья. Даже в тюрьме, когда переживаешь что-то тяжелое, он дает облегчение, оставляет в покое. Все эти вещи — это как история любви души и Бога. И это очень круто, когда это переживаешь. До боли жаль людей, которые этого не испытали.
И когда приходят трудности, боль, Бог показывает: «Посмотрите, без Бога страшно, разрушение, зло». Он становится рядом и сам принимает на себя эту боль и это зло. И ты начинаешь чувствовать, как Христос мог прийти, умереть за всех. Это очень серьезные вещи. Он же родился как младенец, как тот, кто не может обходиться без человеческой заботы. И в каком-то смысле мы можем заботиться о нем, можем проявить свою любовь к нему, чтобы он мог победить в нас и полностью поменять историю. Бог — творец истории. Не человек, не мы, не политические лидеры.
— Если говорить о будущем, есть ли у вас ощущение, что вы вернетесь в Беларусь?
— Обязательно. Мы тут для того, чтобы подготовить возвращение в Беларусь. Многие языковые, культурные вещи, многие вещи, касающиеся национального сознания, сейчас закаляются здесь. Во многих странах, во многих государствах, у многих народов это было.
В конце концов, народ — это не только то поколение, которое живет сейчас, это те поколения, которые были до нас, и те поколения, которые будут. В этом смысле мы в ответственном моменте. О нас будут писать в учебниках, нас будут вспоминать как тех, на чьих плечах стоит свободная и независимая Беларусь. Это же чудесно.
— Несмотря на репрессии, войну в Украине, все события в мире, у вас остается надежда на лучшее для Беларуси?
— Не просто надежда, а уверенность, вера. Вера в то, что все будет прекрасно. «Верым, можам, пераможам»!
